|
|
1-2-3-4
Сценическое воплощение этого спектакля очень хорошо отражено в тексте пьесы. На титульном листе рукописи рабочего экземпляра пьесы написано: «Буря» — волшебно-романтическое зрелище в трех действиях, в стихах и прозе; с хорами, пением, машинами, полетами и великолепным спектаклем, взятые из творений Шекспира кн. А.А. Шаховским. Кораблекрушение — музыкальный пролог; действие его происходит на корабле, погибающем во время бури».
В рукописи имеются режиссерские ремарки, раскрывающие некоторые замыслы оформления постановки: «Театр представляет корабль в море; небо покрыто черными облаками; гром гремит, молния сверкает, волны бьют корабль, стоящий на якоре.
Симфония, изображающая бурю, продолжается во все время действия пролога и утихает понемногу после перемены декораций». И дальше: «Ночь, глухой гром, дождь, треск, свист. Морской крик на корабле, удар грома, молния разбивает мачту», «пламя из корабля», «корабль опускается», «корабль, извергая пламя, погружается в волны»1.
Спектакль сценически трактовался как пышное зрелище, чему, вероятно, и был обязан своим успехом.
Айвазовский, как и все академисты, был захвачен новым ярким театральным зрелищем. К этой поре его жизни относятся записки Ф.Ф. Львова, в которых есть такое место: «В то время на сцене давали немецкие оперы: Роберт и Фенелла, только что появившиеся, они всех сводили с ума, а в Академии только присутствие профессора удерживало, чтобы хором не пели в классе «Amis, la matinee est belle» или что-нибудь в этом роде. Вообще это было время энтузиазма и восторгов, может быть излишних...»2.
Айвазовский, отдавая дань общему увлечению театром, должен был питать особое пристрастие к таким постановкам, как «Буря» Шекспира, в которой имелось много близкого к направленности его искусства. Оформление спектакля было настолько близко ему, так отвечало его творческим замыслам, что режиссерские ремарки, сохранившиеся на рабочем экземпляре пьесы, могут быть приняты за программу многих его картин ранней поры.
К этому времени относится небольшой карандашный рисунок Айвазовского «Сцена из Фенеллы».
Романтический пафос театральных постановок 30-х годов на петербургской сцене нашел отражение не только в произведениях Айвазовского 30—40-х годов. Он вдохновлялся ими и в глубокой старости.
Много лет спустя, когда Айвазовский строил в Феодосии здание для своей картинной галл ерей, он оборудовал в нем сцену, мечтая о постановках, подобных тем, какие он видел в юности в Петербурге. Задником сцены служила огромная картина «Неаполитанский залив», написанная самим Айвазовским, на фоне которой в галлерее ставились «живые картины».
В «Автобиографии» рассказано о планах Айвазовского по устройству театра в галерее. П.П. Каратыгин записал: «Увлекаясь прекрасной своей мыслью, он [Айвазовский], беседуя с нами, говорил: «За Неаполем у меня последует Венеция, с искусственною водою каналов и движущимися по ней гондолами. Потом хочу написать панорамический вил Москвы, может быть, и Петербурга, Константинополя и других. Кроме того, желал бы изобразить в движущихся живых картинах «Наваринскую битву, подвиг капитана Казарского на бриге «Меркурий»... Корабли с распущенными парусами будут маневрировать на кипящих волнах, по небу понесутся тучи, все эффекты освещения будут приспособлены для возможной верности живой природе...»3.
Айвазовский смолоду был подготовлен к восприятию повышенных чувств, овеянных романтикой ярких переживаний и драматических положений. Все это определило глубокое впечатление, какое произвела на него картина Брюллова «Последний день Помпеи». Эта картина озарила своим романтическим пламенем искусство Айвазовского на многие годы. Тема борьбы человека со стихией, мужественного поведения человека в труднейших испытаниях, высокопоэтический пафос замысла и его воплощения, стремление к эмоциональной, захватывающей выразительности, поиски величественной красоты в простой природе — черты, общие обоим художникам.
Брюллов оценил дарование начинающего мариниста и помог ему рядом советов, как бы чувствуя, что именно Айвазовскому суждено донести до начала нового века ту блестящую воодушевленность, ту виртуозность техники, какими так богато был наделен сам автор «Последнего дня Помпеи». Близость к Брюллову наложила печать на развитие дарования Айвазовского, сказавшись впоследствии и в темах и в живописном воплощении ряда его работ.
В 1886 году Айвазовский написал картину «Первое извержение Везувия», затем «Гибель Геркуланума и Помпеи». В 1889 году он написал «Гибель Помпеи» (Ростовский-на-Дону музей), в конце 90-х годов он еще раз вернулся к этой теме и сделал карандашный эскиз новой картины — «Гибель Геркуланума» (Феодосийская галерея).
В 30-х годах в обществе Брюллова и Глинки Айвазовский показал себя не только живописцем, но и одаренным музыкантом, прекрасно игравшим на скрипке народные мелодии. Они нравились Глинке, который записал и использовал их для оперы «Руслан и Людмила». Глинка так рассказывал об этом: «Айвазовский, посещавший весьма часто Кукольника, сообщил мне три... напева; впоследствии два из них я употребил для лезгинки, а третий для анданте сцены Ратмира в третьем акте оперы «Руслан и Людмила»4.
К этому времени относится ряд встреч Айвазовского с В.Г. Белинским. Спустя много десятилетий он с неподдельной теплотой и взволнованностью откликнулся на просьбу рассказать о своем знакомстве с великим русским революционным демократом. Айвазовский писал : «С Висе [арионом] Григорьевичем] Белинским я встречался много раз в литературных кружках Петербурга и был у него по его приглашению один раз на Литовской улице через несколько лет после знакомства своего с А. Пушкиным, по возвращении своем из-за границы, незадолго до кончины великого критика.
Более чем скромная, почти граничащая с нуждой обстановка Белинского поразила меня не менее, чем заостренные черты лица его и впавшие щеки, озаренные чахоточным румянцем. Бесконечный вид жалости вызвал у меня этот полный духовных сил и жажды работы и уже приговоренный к смерти труженик, в горячих кружковых разговорах внушавший мне столько благородных, прекрасных мыслей.
Я точно теперь перед собой вижу его лицо, на которое тяжелая жизненная борьба и веяние смерти наложили свой отпечаток. Когда Белинский сжал мне в последний раз крепко руку, то мне показалось, что за спиной его стоит уже та страшная гостья, которая почти полвека назад отняла его у нас, но душой оставила жить среди нас.
Помню, в тот грустный час он, после горячей, полной энтузиазма речи, должно быть утомленный длинной беседой со мной, энергичным жестом руки откинул назад волосы и закашлялся. Две крупные капли пота упали со лба на его горящие болезненным румянцем щеки. Он схватился за грудь, и мне показалось, что он задыхается, и когда он взглянул на меня, то его добрые и глубокие глаза точно устремлены были в бесконечность... Сжатые губы, исхудавший, сдвинутый как-то наперед профиль с его характерным пробором волос и короткой бородкой, и эта вкрадчиво звучная, полная красноречия, горячности, пафоса речь знакомого милого голоса с особенной, ему только присущей манерой, заставлявшая когда-то усиленно биться сердца молодежи, — как теперь, помню, производила на меня тогда глубокое впечатление.
Как далеко это время! Как много переменилось с тех пор, когда вместе с Гоголем я читал по выходе в свет серьезную и искреннюю статью Белинского «Литературные мечтания», в которой с таким восторгом и горячностью относится он к театру, «любимому им всеми силами души»... А теперь так далеко это время и так мало осталось помнящих Белинского, как и Пушкина...»5.
Глубокая искренность этих слов и пронизывающее их уважение к памяти Белинского наглядно свидетельствуют, что в этом письме старый, семидесятидвухлетний художник говорил о лучших часах своей молодости; имена Пушкина, Белинского, Гоголя он ставил недосягаемо высоко.
Внутренняя близость и сочувствие прогрессивным явлениям в жизни русского общества, как видно из этого письма, сопутствовали Айвазовскому и в молодости и в старые годы, когда он так ярко выразил свои симпатии к В.Г. Белинскому.
Входя в круг выдающихся представителей национальной художественной культуры и передовой, прогрессивной общественной мысли, академист Айвазовский очень быстро вырос в многообещающего молодого художника, дарование которого приветствовали лучшие люди эпохи.
Наступил срок творческой поездки за границу. Айвазовский ехал туда сложившимся мастером, впитавшим в себя все, что было лучшего в русском искусстве, приобщившись к передовой мысли 30-х годов.
1 «Театральное наследство», сб. первый, Государственный академический театр драмы, 1934, стр. 91—93.
2 «Общество поощрения художников». Из воспоминаний Ф.Ф. Львова (секретаря Общества). «Русская старина», 1881, т. 31, стр. 634.
3 «Автобиография», «Русская старина», 1881, т. 31, стр. 425.
4 М.И. Глинка, Литературное наследие, т. 1, 1952, стр. 180.
5 Письмо H.Н. Кузьмину из Феодосии от 29 июня 1889 года. Журнал «Мир», 1912, № 1.
Следующая глава
1-2-3-4
|