1-2-3-4-5

В этом письме Айвазовский, видимо, сообщал о своей картине, написанной им в 1841 году одновременно с «Видом Амальфи».

Над этими картинами Айвазовский усердно трудился, стремясь разгадать процесс работы С. Щедрина, постичь его тонкое мастерство. Так же как С. Щедрин, Айвазовский пряма с натуры построил композицию и упорно, изо дня в день писал картину. Ему удалось достигнуть многого. На первый взгляд — по сюжету, по тонкости и мягкости письма, по прекрасной эмалевой поверхности красочного слоя — все в картине очень напоминает Щедрина. Лишь большая насыщенность цвета, более глубокая контрастность светотени изобличают иной вкус и иной темперамент художника.

Достигнутые результаты не удовлетворили Айвазовского. Вот как он вспоминал об этом: «Когда я уезжал в Италию, мне твердили все в виде напутствия: «С натуры, с натуры пишите!» Живя в Сорренто, я принялся писать вид его с натуры с того же самого пункта, с которого в былые годы писал С. Щедрин... Писал я ровно три недели, затем также написал вид Амальфи. В Вико написал две картины на память: закат и восход солнца. Эти две картины вместе с видом Сорренто были выставлены мною — и что оказалось? Толпы посетителей выставки, обходя вид Сорренто, как место давно знакомое и приглядевшееся, собирались перед картинами, изображавшими живую природу, и весьма лестно отзывались о них. Между тем вид Сорренто я писал три недели, а эти картины не более как по три дня каждую, но я писал их под наитием вдохновения, а оно-то необходимо художнику»¹.

Когда смотришь на картину «Вид Амальфи» с большого расстояния, может показаться, что видишь работу С. Щедрина, до того все в ней привычно «щедринское». Айвазовский сознательно стремился с предельной точностью все изобразить так, как это уже делал до него любимый им мастер. И все же, несмотря на большое внешнее сходство, вопреки намерениям Айвазовского, получилась совершенно иная картина, новая по самому восприятию природы.

Айвазовский не мог дольше оставаться послушным учеником, он уже не мог больше сдержать, подавить в себе то новое, свое восприятие природы, что созрело в нем. Его натуре чужда интимная тонкость живописных ощущений С. Щедрина, его влекло к яркому, насыщенному колориту, сильным, красочным и тоновым контрастам. Там, где Щедрин пишет «серебром», у Айвазовского напряженный кобальт и изумрудная зелень.

Это была не единственная попытка следовать методу С. Щедрина. Айвазовского привлекли не только вид малой гавани в Сорренто или берега Амальфи, он пишет вид из грота на морской простор, который до него писал С. Щедрин.

Но это не тот щедринский, просторный, наполненный светом и воздухом грот, в прохладе которого укрываются от полуденного зноя дети. То, что написал Айвазовский, похоже скорее на темную, мрачную пещеру. Стены ее изрезаны волнами прибоя, сквозь узорные просветы в них едва проникает дневной свет. Айвазовский внес в свое изображение черты романтической необычности, своеобразного драматизма, черты, чуждые творчеству Щедрина.

Айвазовский прекрасно понимал прогрессивную, новаторскую роль творческого метода С. Щедрина, но его увлекало стремление идти своим путем. Его не удовлетворяло обыденное состояние пейзажа. Он стремился передать быстро проходящие, изменчивые состояния природы, моменты исключительные. Он хотел уловить и передать в картине движение облаков, раскат волны; он искал в природе эффекты освещения, тонкая передача которых придает жизненный трепет изображению. Н.В. Гоголь однажды развивал мысль о том, что «освещение сильнее, чем когда-либо, постигнуто в наше время». Эта мысль родилась у писателя в связи с картиной К.П. Брюллова «Последний день Помпеи», о которой, конечно, много было говорено и в кругу художников и среди друзей Гоголя, с которыми Айвазовский был близок в Риме. Эта мысль была созвучна характеру творчества Айвазовского и перекликалась с рядом особенностей его искусства. Те чувства, которые в виде неоформленных желаний и стремлений только возникали в душе молодого художника, Гоголь воплотил в яркую образную мысль, которая нашла живой отклик в формировавшемся сознании Айвазовского.

Как-то Гоголь сказал: «Если бы я был художником, я бы изобразил особого рода пейзаж. Какие деревья и ландшафты теперь пишут! Все ясно, все разобрано, прочтено мастером, к зритель по складам за ним идет.

Я бы сцепил дерево с деревом, перепутал ветви, выбросил свет, где никто не ожидает его, вот какие пейзажи надо писать!».

Айвазовский полностью разделял этот взгляд на живопись и твердо следовал ему в своем творчестве.

Почти все, что он изображал, не поддавалось точному воспроизведению с натуры или хотя бы длительному наблюдению. Он почти всегда писал быстро преходящие явления природы, прекрасные в своей мимолетной неповторимости. Для воспроизведения подобных явлений метод работы С. Щедрина был, естественно, совершенно не годен, так же как неприемлем и старый академический способ пейзажной живописи.

Айвазовский избирает иной метод, чем тот, какой был принят в пейзажной живописи. Он как бы соединяет в своем творчестве принципы пейзажистов академического склада, пишущих картины в мастерской по карандашным рисункам, сделанным с натуры, с реалистическим методом С. Щедрина, пишущего непосредственно с натуры.

Айвазовский писал свои картины «по воображению». Совершенно исключительная зрительная память позволяла ему с большой легкостью изображать все, что он до того наблюдал в природе. В то же время художник постоянно и внимательно изучал природу с карандашом и альбомом в руках.

Многие графические работы воскрешали в памяти Айвазовского давно увиденное в натуре.

В большинстве случаев подобные материалы были необходимы ему, как первый толчок его творческой мысли. Это особенно отчетливо проявлялось в тех случаях, когда Айвазовский писал морские бури и кораблекрушения Он искал в природе мотивы, способные поразить воображение зрителя, захватить его новизной, необычайностью сюжета, трагичностью положений. Если он изображал кораблекрушение, то показывал разбушевавшееся у суровых скал море, гибнущие корабли, моряков, цепляющихся за обломки мачт. Само содержание его картин — бури, грозы, кораблекрушения — влекло его на путь романтического раскрытия живописного образа. Он избирал сюжеты, в которых с наибольшей полнотой, яркостью мог быть выявлен душевный подъем художника, стремящегося захватить, потрясти зрителя теми событиями, той исключительностью момента, которые он передавал в своих картинах. Это справедливо не только для его сгрозовых» марин. В «лунных ночах», «восходах» и «закатах» солнца, которые с таким неподражаемым мастерством создавал Айвазовский, мы всегда наблюдаем стремление изобразить быстро изменяющиеся эффекты освещения.

Все, что он изображал, было им не выдумано и не только воображено, а много раз перечувствовано, пережито, наблюдено в самой действительности. Это насыщало его искусство реалистическими чертами.

Романтизм ранних произведений Айвазовского органически сложился под влиянием той среды и обстановки, в какой с детства он жил и творчески развивался. Содержание его искусства почерпнуто не в вымышленном мире грез, а в окружающей жизни. Поэтому если в сюжетах ранних работ Айвазовского романтическая струя ощутима, то в трактовке, в творческом раскрытии содержания картины всегда заложено ясное реалистическое начало. «Идеализация живой природы есть крайность, которую я всегда избегал и избегаю в моих картинах», — говорил Айвазовский.

Айвазовский часто изображал моряков после кораблекрушения, спешащих к ним на помощь прибрежных жителей и растерзанный волнами корабль, разорванные паруса и снасти которого треплет ураганный ветер. Он писал крушение кораблей у крутых скал и в открытом море. Молодой художник как будто не верил в силу изобразительных средств «чистого пейзажа» и, изображая море, часто вводил в картины драматический рассказ.

Совсем иначе он изображал тихое, штилевое море. Раннее утро. Вдали на горизонте — гряда розовых гор, из-за которых встает солнце. На переднем плане - большая лодка, вдали - парусный корабль. Ясные тона картины усиливают впечатление глубокого покоя, разлитого в природе. Таково содержание картины «Неаполитанский залив утром» (1843, Феодосийская галлерея).

Люди на картинах Айвазовского не стаффаж, не условные фигуры, написанные художником для «оживления» пейзажа или просто для масштаба. Люди в его картинах часто изображены в движении, в борьбе с силами морской стихии, они органично слиты с сюжетом картины. Нередко фигуры людей, несмотря на их малые размеры, написаны очень выразительно, во всей своей жизненной правде. Художник представлял себе свои картины содержательными, подчас насыщенными действием.

С первого же года пребывания Айвазовского в Риме он был признан одним из лучших мастеров маринистической живописи в Европе. Его искусству подражают. Картина его «Хаос» приобретена для Ватикана².

В Париже ему присуждена золотая медаль, в Амстердаме — звание академика. Всюду, где он выставлял свои картины, его приветствовали как выдающегося, гениального художника. Айвазовский, вспоминая об этом времени, писал : «Рим, Неаполь, Венеция, Париж, Лондон, Амстердам удостоили меня самыми лестными поощрениями, и внутренне я не мог не гордиться моими успехами в чужих краях, предвкушая сочувственный прием на Родине»³.

¹ «Автобиография», «Русская старина», 1878, т. 22, стр. 425.
² Приветствуя по этому поводу своего друга, Н.В. Гоголь сказал следующий каламбур: «Исполать тебе, Ваня! Пришел ты, маленький человек, с берегов Невы в Рим и сразу поднял «Хаос» в Ватикане!..» (Ф.И. Булгаков, И.К. Айвазовский и его произведения, Спб., 1901, стр. 25). Есть указание на то, что картину «Хаос» папа Григорий XVI приобрел для себя и поместил ее, как указано в «Автобиографии» (видимо, временно), в Ватиканском музее. В более позднее время она там не экспонировалась.
³ «Автобиография», «Русская старина», 1878, т. 22, стр. 441.

Следующая глава

1-2-3-4-5