1-2-3-4

Узнав, что Пушкин на выставке, в Античной галлерее, мы, ученики Академии и молодые художники, побежали туда и окружили его. Он под руку с женою стоял перед картиной Лебедева, даровитого пейзажиста. Пушкин восхищался ею.

Наш инспектор Академии Крутов, который его сопровождал, искал между всеми Лебедева, чтобы представить Пушкину, но Лебедева не было, а увидев меня, взял за руку и представил меня Пушкину, как получившего тогда золотую медаль (я оканчивал Академию). Пушкин очень ласково меня встретил, спросил, где мои картины. Я указал их Пушкину; как теперь помню, их было две: «Облака с ораниенбаумского берега моря» и другая — «Группа чухонцев на берегу Финского залива». Узнав, что я крымский уроженец, великий поэт спросил меня, из какого города, и если я так давно уже здесь, то не тоскую ли я по родине и не болею ли на севере. Тогда я хорошо его рассмотрел и даже помню, в чем была прелестная Наталья Николаевна.

На красавице супруге поэта было платье черного бархата, корсаж с переплетенными черными тесемками и настоящими кружевами, а на голове большая палевая соломенная шляпа с большим страусовым пером, на руках же длинные белые перчатки. Мы, все ученики проводили дорогих гостей до подъезда».

Десять лет спустя Айвазовский в знак уважения поднес Наталье Николаевне, вдове поэта, картину «Лунная ночь у взморья. Константинополь»¹.

Вспоминая о своей единственной встрече с Пушкиным, Айвазовский писал: «С тех пор и без того любимый мною поэт сделался предметом моих дум, вдохновения и длинных бесед и расспросов о нем...»

Более чем кому-либо из современников Пушкина, Айвазовскому был близок, понятен и дорог поэтический образ Крыма, «волшебный край», воспетый великим поэтом. Это была родная ему природа.

По пути на южный берег Крыма А.С. Пушкин 16 августа 1820 года посетил Феодосию. Через день он отправился на военном парусном бриге «Мингрелия» в Гурзуф. Вечерняя заря, которую наблюдал в Феодосии Пушкин, перед тем как выйти в море, вызвала к жизни вдохновенную элегию, написанную им на борту брига.

Не раз в дальнейшем Айвазовский изображал Феодосию и много писал ее на фоне вечернего пламенеющего неба, со стороны бухты, откуда наблюдал вечернюю зарю А.С. Пушкин, покидая город. Много раз возвращался он творческой мыслью к образу великого поэта. Какой резонанс в душе юного художника, оторванного на четыре ученических года от своей родины, должны были будить пушкинские строфы:

Погасло дневное светило;
На море синее вечерний пал туман.
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
Я вижу берег отдаленный,
Земли полуденной волшебные края.
С волненьем и тоской туда стремлюся я,
Воспоминаньем упоенный...².

Академия оценила быстрые и выдающиеся успехи Айвазовского. Это нашло отражение в решении общего собрания Академии художеств, бывшем 26 сентября 1837 года: «...как 1-й ст. академист Айвазовский удостоен к получению за превосходные успехи в живописи морских видов золотой медали первой степени, с которою сопряжено право путешествия в чужие края для усовершенствования, то Совет, принимая во внимание, что Айвазовскому полезнее было бы прежде сего отправления года два писать с натуры морские виды в России и особенно в южной ее части, состоя под особенным наблюдением Академии, положил послать его на два лета в Крым, с тем чтобы на зиму он возвращался в Академию и давал отчет о своих летних трудах, а зимнее время проводил в занятии рисованием в натурном классе... По истечении же двух сих лет отправить его за границу, куда будет признано от Академии полезнейшим»³.

Сохранился список картин, приобретенных в 1838 году для Академии художеств, за которые, по-видимому, Айвазовскому была присуждена золотая медаль 1-й степени⁴. Тематика картин свидетельствует, что уже в начале творческого пути Айвазовский стремился избегать однообразия сюжетов. Море изображено им не только в различные часы дня, но и при различной погоде: то при штиле, то в бурю, в момент кораблекрушения или пожара на море.

Умение разнообразить сюжеты давало ему возможность выставлять одновременно большое количество работ и при этом не повторяться. Эта черта творчества Айвазовского совершенно определенно проявилась еще в академический период и в течение всей жизни художника ему сопутствовала.

Айвазовский помимо огромных способностей, наблюдательности, прекрасной зрительной памяти обладал также даром легкой переимчивости. Работы его академических лет нередко напоминают различных мастеров, творчество которых увлекало молодого художника, но все его известные работы того времени, как правило, всегда были выполнены мастерски, часто не уступая в качестве живописи картинам прославленных в то время художников.

Все это объясняло быстрый успех Айвазовского в Академии и привлекало к нему и к его творчеству внимание лучших людей эпохи.

В 1837 году Айвазовский написал картину «У маяка», свидетельствующую о дальнейшем росте его дарования.

На картине изображена лунная ночь. Свежий ветер гонит тучи по небу. Луна; выглянув в их прорыве, осветила низкий берег, маяк на мысу и волны, на которых стоит шхуна и лодка. Вдали в стороне видны очертания Кронштадта. На море — несколько кораблей и лодок, которые спешат пристать к маяку. Содержание картины простое, но в ней Айвазовский очень верно уловил и правдиво передал быстрое движение облаков по небу, их многослойность и глубину ночной синевы, видимую сквозь их разрывы. Картина написана мастерски, с применением разнообразных приемов кладки красочного слоя, всюду отвечающего форме и характеру изображаемого.

Он уже по-разному пишет глубину ночного неба, далекие планы слоистых облаков и разорванные массы низко идущего над морем тумана. Общий ровный тон живописи, в котором выдержана картина, говорит сам по себе о высоком уровне мастерства, какого достиг к этому времени Айвазовский. И, несмотря на явную близость живописи этой картины к творчеству Воробьева, она не может рассматриваться как подражательная работа, а скорее как произведение ученика, выполненное на одном уровне мастерства с работами своего профессора.

Хотя Айвазовскому едва исполнилось двадцать лет, о его даровании тогда же было рассказано в «Художественной газете» по поводу картины, изображающей кораблекрушение.

«Вода и воздух, казалось, были любимыми стихиями молодого художника; казалось, у него на земле — только мастерская, а мысли, душа, воображение гуляют на вольном просторе двух бесконечных стихий... В последней картине художник показал совершенно новую сторону своего таланта: именно драматическую живопись, сильную, исполненную мыслей, чувства и правды сценической.

Бешено волнуется море. Разрушительный ветер в тайном заговоре с изменницей волной пируют смертельную победу над дерзким человеком. Вдали виден корабль, побежденный валами; он ложится на лице взволнованного моря, откуда победители понесут хоронить его на дно моря. Экипаж между тем спасается на большой лодке. Множество и беспорядок толпы выражают, как велик был страх спасающихся, как далек еще берег, как мало надежд, как много опасностей; волна разбрызнулась белой горой и подняла лодку почти отвесно; на стороне руля между тем тащат тело утопленника, может быть еще дышащего; но никто, кроме действующего лица, этим подвигом не занят. Налево, невдалеке от лодки, у самого вала, в пене чернеет осколок мачты; на ней утопающий старик посадил ребенка и одной рукою пытается поддержать себя и сына на поверхности, другую простирает к пловцам, но его в страхе, ужасе никто не видит, в шуме ветра и волн никто не слышит. Одна только фигура узнала и отца и сына; одно только сердце разделяет весь ужас их положения; но это сердце материнское. Она поднялась над толпой; она выросла при виде дитяти; руки протянуты отнять драгоценную жертву у моря; если эти пловцы не подадут скорой помощи, если эта мачта изменит, проститесь с этой отчаянной женщиной: она пойдет вослед за драгоценными ее сердцу.

Превосходно исполненная драма умножает во сто крат достоинство сего произведения как морского пейзажа. Мы не станем более распространяться в похвалах преждевременных, потому что картина не кончена. Но скажем только, что вся эта драма не занимает и пол-аршина места; фигурки весьма малого размера, лиц не видно; следственно, выражение нам неизвестно. Что же нам рассказывает содержание всего этого события без комментария самого художника? В верности изображения движений есть обширный понятный язык. В Риме лазутчиками служили Гистрионы; по улицам, на площадях они издали наблюдали за движениями разговаривающих и понимали их разговор, не слыша слов»⁵.

Было что-то удивительное в том, как никому не ведомый юноша из далекой Феодосии в течение четырех лет сравнялся со многими известными художниками, а кое-кого из них и превзошел в искусстве, и все это далось ему как-то быстро, легко, без видимого напряжения.

На четвертый год обучения Айвазовский выставляет картины, не уступающие по мастерству лучшим работам пейзажистов того времени.

«Помню, — писал Ф.Ф. Львов, — какой восторг произвел тогда И.К. Айвазовский своими картинами, доставившими ему золотую медаль и право быть посланным за границу.

Тогда уже Иван Константинович удивлял всех своей плодовитостью, а в баталическом классе профессора Зауэрвейда (где Айвазовский работал) почти ежедневно сменялись холсты на его мольберте. Уже тогда не было пределов воображению Айвазовского. Завистники говорили, что он работает рутинно, что он пишет подносы, а не картины и проч., но последствия доказали противное»⁶.

Успехи Айвазовского определили решение академического Совета.

¹ На обороте картины имеется надпись: «Наталье Николаевне Ланской от Айвазовского 1 января 1847 года, С.-Петербург». Местонахождение картины неизвестно. Газетная вырезка с репродукцией картины находится в архиве профессора И.М. Саркизова-Серазини.
² А.С. Пушкин, Полное собрание сочинений, т. I, М., изд-во «Правда», 1954, стр. 306.
³ ЦГИАЛ, д. № 44, 1833 г., лл. 12—13.
⁴ 1. Море при заходящем солнце. 1,5 х 2 аршина. 2. Освещенные солнцем два корабля. 1,5 х 2 аршина. 3. Тихое море, на берегу лодка с матросом. 1,5 x 2 аршина. 4. Мрачная ночь; на море корабль в огне. 5. Часть Кронштадта с разными судами. 6. Кораблекрушение..
⁵ «Художественная газета», ноябрь 1837 г., № 23, стр. 359—360.
⁶ «Общество поощрения художников». Из воспоминаний Ф.Ф. Львова (секретаря Общества). «Русская старина», 1881, т. 31, стр. 634.

Следующая глава

1-2-3-4